Бежать!

Сволочи... Пощадите!
Оставьте хоть чуть-чуть, хоть немного от меня-прежнего. Оставьте хоть каплю крови, хоть пылинку.
Отстаньте! Отстаньте! Да отстаньте же от меня!
Кто же вы, без жалости, без сострадания, без малейшего признака сочувствия и понимания?
Откуда выползли, где родились на свет такие твари?
От какой матери?
Ублюдки! Оставьте меня в покое!
Бегу. Бегу не жалея ног. Бегу, срывая окровавленные мозоли. Оставляя на асфальте алые частички себя.
Самое страшное в этой бесконечной гонке - я не слышу погони.
Я не слышу топота ног, надсадного дыхания за своей спиной. Я не слышу яростных выкриков и рычания.
Тишина обманчива: мои преследователи не дремлют. Стоит замешкаться - и моя тень потускнеет еще немного.
Они отщипывают по маленькому кусочку, по крохотной капельке цвета. Но сквозь мою, некогда чернильно-черную тень, теперь просвечивает скудная серость асфальта.
Твари! Не догоните!
Все началось с того, что пропали все бродячие животные. Кошки, собаки, даже вездесущие наглые голуби.
Мы думали - что-то свило гнездо где-то рядом. Обосновалось в какой-то темной дыре и сожрало их.
И, должно быть, вскоре придет наша очередь.
Ха! Мы даже почти не ошиблись! Что-то действительно поселилось на тусклых улицах города.
Стая.
Животные пропали. Их тени - остались.
Мы прозвали их Стаей. Пока было это “мы”.
Позже наша жизнь превратилась в бесконечную погоню. Мы убегали. Стая пыталась догнать.
Они не рвали, не поедали наших тел.
Нет, они делали это с нашими тенями.
О, я видел, что происходит с теми, чью тень они пожирают полностью... Я видел... Я видел это...
Сдохните! Сдохните! Сдохните!
Легкие горят огнем. Огнем горят раны на стертых ногах. Я не последний, я лишь один из них.
Совсем скоро моя тень сольется с унылым асфальтом и исчезнет, затерявшись в пыли.
Я уже чувствую это.
Чувствую каждой каплей пролитой крови.
Чувствую каждым ошметком разорванных легких.
Чувствую каждым затравленным взглядом.
Сволочи...
Я не остановлюсь! Пока еще. Пока...
Бежать.
Бежать!
БЕЖАТЬ!

Мой маленький ад

Мой маленький ад когда-то был молод.
Бросался рычащей тенью на галок.
Был теплым и добрым,
(Насколько вообще может добрым быть ад)
Не зная, что есть этот смертный холод.

Мой маленький ад не был жесток.
Он больше любил играть и бегать.
И никому не причинял зла.
(Опять же, в силу своих возможностей)
А что в итоге? Вот и итог.

Мой маленький ад умер.
Как все - навсегда.
Как люди.
(Совсем как живой)
Гордо. Бесшумно.

Я включаю свет...

Господа, давайте обойдемся без приветствий и ненужных предисловий. Я вас не знаю, вы меня тоже, так к черту же глупые условности.
Я хочу рассказать вам немного о своей жизни. А точнее, про ад в который она превратилась.
Дело в том, что я не могу спать в темное время суток. Как только солнце скрывается за горизонтом, я прохожу по квартире и включаю свет в каждой комнате. Я прогоняю тени из каждого угла своего дома.
Наверное вы хотите спросить, зачем? А может быть не хотите, но я расскажу все равно.
Я включаю свет, а затем плотно задергиваю шторы, чтобы не видеть десятки маленьких ладошек невесомыми отпечатками ложащиеся на оконное стекло. Снаружи.
Я включаю свет и сажусь за какую-нибудь интересную книгу, которая может увлечь меня и подсобит скоротать время до утра. Никаких фильмов, никакой музыки, ведь я должен внимательно слышать все, что происходит у меня в квартире.
Едва тихий, почти беззвучный щелчок перегоревшей лампочки коснется моих барабанных перепонок, я должен успеть захлопнуть дверь в комнату, где стало чуть-чуть, почти незаметно темнее. Знаете ли, они почему-то не могут открывать двери.
Я включаю свет и никогда, никогда не открываю ночью дверцы шкафов, какие бы звуки я оттуда не слышал.
Я осознанно превратил свой дом в крепость, которая с горем пополам может меня защитить. Нет, я не хочу никуда переезжать, потому что они последуют за мной, я знаю. Здесь есть хотя бы иллюзия безопасности, возможность выжить. Там - не будет и этого.
Наверное вам интересно с чего же все началось? Даже если и нет - я продолжу.
Все мы читаем художественные романы с изрядной долей скептицизма. Будь то фантастика, суровый реализм, сказка. Или ужасы.
Именно скептицизм является той тонкой гранью, которая отделяет разум от безумия, порядок от хаоса, реальность от вымысла.
Еще совсем недавно я был болен. Синдром Аспергера, знаете ли, очень неприятная штука, из-за которой мне никогда не суждено было стать полноценным членом социума. Впрочем, меня все устраивало, и я не видел никаких минусов в своем существовании, в отличие от моего брата, последнего живого родственника.
Именно брат ухаживал за мной все эти годы. И именно из-за него я попал из ада неведения в ад ужаса. Нет, не поймите меня превратно, я его не виню. В конце концов, он любил меня и как мог старался помочь. Но вы, конечно же, помните куда ведет дорога, выстланная благими намерениями.
Как известно, таких, каким был я, не интересует ничего за пределами узкого круга их интересов. Все, что за гранью - неважно. По крайней мере так гласит общепринятая теория.
Но мой брат откопал где-то любопытную теорию, что сильный шок может что-то переключить в мозгу и заставить его работать так, как он работает у нормальных людей. Ну... то есть у большинства людей.
Так вот, моим единственным интересом были книги. Книги по истории. О, я мог целыми днями штудировать учебники и летописи, научные труды и жизнеописания известных людей. И, что уж греха таить, я безоговорочно верил каждому напечатанному там слову.
И, в один прекрасный день, в обложке очередного учебника, ко мне попал роман ужасов некоторого известного автора. Не без помощи брата, конечно.
И вот она - та самая грань, где простой, безоговорочной веры оказывается достаточно, чтобы открыть дверь, которую открывать не стоило бы. Открыть дверь чему-то плохому. Злому. И возможно даже ранее никогда не существовавшему.
Я поверил, я искренне поверил тому, что все, что было описано в книге - правда. А потом услышал крик брата из соседней, темной комнаты.
Он кричал и кричал. Мне казалось, что в человеческих легких недостаточно воздуха, чтобы поддерживать такой долгий, такой отчаянный вопль. Страх. Боль. Отчаяние. Вот что звучало в его крике.
Потом он замолчал. А я сидел в своей комнате и скулил от ужаса. Мне тогда очень повезло, что дверь в мою комнату была, пусть и не плотно, но прикрыта, а первая лампочка перегорела за секунду до того, как робкий луч рассветного солнца ударил в оконное стекло.
Когда я нашел в себе силы выйти, дом был пуст. Ни следа моего брата, ни следов борьбы, либо того, что кто-то покидал квартиру. Впрочем, цель была достигнута, пусть и не таким образом, как хотелось бы.
Я адаптировался. Смог нормально общаться с людьми и даже нашел себе работу по способностям. В целом, наверное многим живется хуже чем мне.
Сложнее всего зимой, когда темнота опускается ранним вечером, а рассвет заставляет себя ждать до позднего утра. В самые короткие дни мне приходится брать отпуск, а в прочие - работать сокращенную смену. Но это уже лирика, практически никак не относящаяся к моему рассказу.
Я не знаю сколько еще мне осталось. Да и не хотел бы знать. Единственное, что меня хоть сколько-нибудь волнует - так это то, исчезнут ли они вслед за мной, или же останутся после.
И да поможет нам бог, если они останутся.
А пока - я включаю свет... 

Очерк: Неправильно

Ночь.
Все было неправильно.
Не так, как должно было быть.
Ведь призраки исчезают, если включить свет, не так ли?
Раньше тусклого света ночника было достаточно, чтобы прогнать чудовищ из темных углов и превратить зловещие длинные силуэты в обычные тени.
Но не сегодня.
Мальчик лежал в своей постели и с ужасом смотрел в угол, откуда на него не мигая смотрели два светящихся бледным лунным светом глаза.
Ночник по прежнему разгонял тьму вокруг, но силуэт в углу будто поглощал тусклые лучики света, робко касающиеся его.
Нужно всего лишь закричать. Всего один крик и тут же придет мать, спящая в соседней комнате. Тогда уж чудовище исчезнет. Не может не исчезнуть.
Потому что так - правильно.
Но как сложно выдавить из себя хоть звук под взглядом этих немигающих глаз. А что если как только он закричит - чудовище набросится на него? Нет, лучше уж притвориться спящим.
Мальчик накрылся одеялом с головой. Самое надежное убежище, где никакие монстры его не достанут. Главное - полностью спрятаться, чтобы ни локти, ни пятки не торчали наружу, и тогда он станет полностью невидимым.
Все было неправильно.
Мальчик почувствовал, что рядом с ним что-то есть. Прямо под одеялом. Что-то проникло в его надежную крепость.
Что-то лежит прямо у него за спиной.
Мальчик почувствовал запах сырой земли. Такой непривычный, невозможный для жителя людного города запах сырой земли, дождя, мокрой травы и... потом, запах гнили.
Мальчик обернулся.
Светящиеся лунным светом глаза...
Он все-таки закричал.
Мать долго успокаивала плачущего ребенка. Конечно, никаких монстров не существует. Конечно, просто кошмар. Конечно, я оставлю свет и посижу с тобой, пока ты не уснешь.
Мама, куда ты смотришь?
Луна выглянула из-за туч.
А что если некому прийти на крик о помощи?
Все было неправильно.

Монстр

Он был похож на человека. Правильные черты лица, гладкая белая кожа, напоминающая холст, глубокие бездонно-синие глаза. Почти идеальное существо.
Почти. Что-то в его облике настораживало, заставляло наблюдателей нервничать, ощущая смешанную гамму чувств, где восхищение граничило с омерзением.
Было в нем что-то отталкивающее, заставляющее все человеческое естество противиться самой мысли о том, что перед ними - их дитя, их творение. Нечто изначально неживое, обретшее способность мыслить, обретшее... душу?
Возможно всему виной были его движения: неестественные, дерганые, напоминающие движения марионетки на веревочках, или движения того, кто еще только привыкает к своему телу, оценивает его способности
Или же само его лицо. На нем будто кружил хоровод эмоций, меняющихся одна за другой. Легкая улыбка, гримаса ненависти, обида, яростный оскал: он будто пробовал каждое выражение лица на вкус, примеряя их на себя, словно маску.
Со смесью отвращения и интереса группа людей за стеклом внимательно наблюдала за своим творением. Каждый из них подарил ему что-то свое, что-то исключительное и значимое. Каждый узнавал в нем частичку себя.
Так например, шапка непокорных вьющихся волос принадлежала профессору Робертсу, который сейчас стоял с выражением крайней растерянности на широком добродушном лице, запустив пятерню в свою шевелюру.
Профессор Штайнберг почесывал свой орлиный нос, точно такой же, как и у человека за стеклом. Тот, будто почувствовав движение одного из своих создателей, почесал нос абсолютно идентичным жестом, отчего профессор вздрогнул и отдернул руку от лица.
Уставившись в пол, профессор Эрнандез шептал молитву себе под нос. Он подарил этому существу глаза своей малютки-дочурки. Бездонно-голубые, выразительные глаза. И эти глаза младенца на лице взрослого человека пугали его так сильно, что он не мог найти в себе сил оторвать взгляд от холодного кафеля на полу и взглянуть в лицо своему творению.
Оттуда, из-за стекла на них смотрел монстр Франкенштейна нового поколения. И хоть на нем не было швов и прочих увечий, хоть он и не был создан из частей мертвых тел, но каждого, кто сейчас смотрел на него, пробирал холодок неосознанного страха, а к горлу подкатывал комок отвращения.
Из-за стекла на них смотрел монстр, который должен быть уничтожен. Люди переглянулись. Им хватило одного короткого взгляда, чтобы понять, что нужно делать.
Трое человек ворвались в комнату, в центре которой спокойно стояло их дитя. Ни одному из них не пришло в голову воспользоваться утилизаторами: четырьмя огнеметами предусмотрительно установленными по углам комнаты специально для таких случаев. Страх и отвращение затмевали их разум, рождая на свет чистейшую ненависть, застилающую глаза красной пеленой.
Созданное ими существо с легкой, почти наивной улыбкой смотрело, как трое тяжело дышащих людей, в которых сложно было узнать недавних ученых, полных амбиций и надежд, обступают его, вооружившись подручными средствами.
В крупных руках профессора Робертса терялась шариковая ручка, которую он выставил перед собой как кинжал.
Профессор Штайнберг сорвал со своей шеи стетоскоп, и теперь резиновый шланг напоминал удавку.
Профессор Эрнандез нервно сжимал и разжимал кулаки.
И никто из них не решался напасть первым.
Пауза затягивалась, и кто знает, может быть люди и одумались бы, поняли, что ведут себя подобно дикарям, если бы их дитя не склонило голову и с той же легкой улыбкой на идеальном лице не спросило бы голосом профессора Эрнандеза:
- Папа?
Это стало последней каплей. С диким воплем профессор Робертс вонзил ручку в глаз своему творению.
Профессор Штайнберг накинул удавку на шею монстру и с безумным рычанием затянул петлю.
Кулаки профессора Эрнандеза опускались и поднимались, превращая плоть в кровавое месиво.
Через несколько секунд все закончилось.
С детской обидой и непониманием в бездонно-голубых глазах монстр смотрел на три окровавленных тела, распластавшихся на полу.
Профессор Робертс лежал лицом вниз, похожий на убитого мамонта. Вокруг его толстой шеи обвивался резиновый шланг стетоскопа.
Лицо профессора Штайнберга превратилось в кровавое месиво, щерящееся в потолок осколками зубов.
Один глаз профессора Эрнандеза вытек, и из пустой глазницы торчала шариковая ручка.
Монстр улыбнулся. Пожав плечами, он наклонился над телом профессора Робертса и снял с него халат, почти не замаранный кровью.
Выйдя из комнаты, он на секунду задержался у панели, включая утилизаторы. Пламя жадно взревело у него за спиной, пожирая его создателей, а монстр уже направлялся к выходу из комплекса.
Охранник на КПП моргнул. На секунду ему показалось, что из глубины коридора к нему направляется странный улыбающийся человек в халате, на котором алеет свежая кровь. Но смахнув слезинку, он увидел трех хмурых ученых, медленно идущих бок о бок. Кивнув всегда бывшему дружелюбным с ним профессору Эрнандезу, охранник открыл дверь и троица вышла из здания.
Монстр стоял под чистым голубым небом и вдыхал свежий воздух, которого ему так не хватало в стерильной палате, где сейчас огонь уничтожал следы его создателей. Он улыбнулся и побрел прочь.

Очерк: Игрушки

Вся моя комната завалена игрушками. Подарки, покупки, случайные приобретения. Зачем вы мне, окаянные?
Мишка у изголовья моей кровати. Такой милый, такой ласковый. Черные пуговицы глаз, мягкий плюш лапок. Острейшие когти.

Мой милый плюшевый мишка,
Не смотри на меня глазами-пуговками,
Не смотри глазами испуганными.
Не скалься.

Под кроватью - алые точки чьих-то зрачков. Я не вижу, но знаю. Там валяется старая фарфоровая кукла. Кудряшки искусственных волос. Готовые вцепиться в мои ноги иглы зубов.

Моя холодная мертвая кукла,
Не скалься зубами острыми,
Костяными иглами-наростами.
Отвернись.

На каждой полке - десяток хищных глаз. Пара сотен белоснежных зубов. Холодное выжидание.

У стен моих выстроились,
Выстроились рядами ровными,
Кровожадные да хладнокровные,
Мои игрушки.

Только отвернись - вцепятся. Я не слышу, а будто чувствую их тихий, такой усыпляющий шепот. Они ждут.

В пустой комнате
Спиной к ним не поворачиваюсь
Я раздавлен, но не отчаиваюсь
Дожить до утра.

Очерк: Отражение

Я вижу тебя в своем отражении.
Ты смотришь из моих глаз. Твои карие радужки просвечивают сквозь мои серые.
Ты улыбаешься моей улыбкой, так ехидно.
Ты прячешься за моим плечом.

С тех пор, как я убил тебя, мы всегда вместе.
Твои холодные руки нежно обнимают меня за шею.
Ты тихо напеваешь мне колыбельную, когда я засыпаю, а потом стоишь в темном углу до утра.
С первыми лучами солнца ты вновь позади меня. Следуешь за мной повсюду невидимым спутником.

Соседский мальчишка видел тебя. С детской наивностью он спросил, почему ты прячешься у меня за спиной.
Когда ты улыбнулась ему - он заплакал.
Твоя улыбка по прежнему прекрасна, милая.

Я вижу тебя в своем отражении.
Ты смотришь из глубины моих глаз.
С ехидной улыбкой ты нежно касаешься острым ножом своей шеи.
Кровь из моей сонной артерии пачкает зеркало.

Я больше не вижу тебя.
Я больше не...

Синдром Путешественника

Честно говоря, я ненавижу поезда. Терпеть их не могу.
В детстве я случайно стал свидетелем того, как какой-то бродяга попал под колеса этой грохочущей машины смерти. Я не помню всех деталей, но мне в память врезался короткий вскрик и оторванная рука, которую выбросило прямо мне под ноги. Предсмертный вопль и осколок человека. Не лучшие ассоциации.
Таким образом, к поездам я отношусь вполне определенно. А если точнее - стараюсь вообще к ним никак не относиться. Не иметь с ними никаких общих дел, так сказать.
Должно быть я хронический неудачник, но мое первое путешествие на этом виде транспорта обернулось настоящим приключением. Вот только я не почувствовал себя героем. И даже второстепенным персонажем приключенческого романа. А вот фильма ужасов - очень даже.

На этот злополучный поезд меня, кажется, посадила сама судьба, отвешивая увесистых пинков под мой многострадальный зад. Рейс автобуса, на который билеты были куплены заранее, отменили, на следующий - билетов не оказалось. Тем не менее ехать надо было срочно и я, ничтоже сумняшеся, решил, что молния в меня не ударит и взял билеты на поезд.
Признаться, я с опаской подходил к железному боку этого чудовища, чувствуя себя туземцем, подкрадывающимся к спящему льву. Мне казалось, что достаточно одного неверного шага, неверного вздоха, и монстр проснется и разорвет меня на части.
Впрочем ничего такого не произошло. Я, хоть и с постыдной дрожью в коленях, но вошел в двери, показавшиеся мне зубастой пастью, и занял свое место на нижней полке плацкартного вагона.
Моими соседями оказались не в меру говорливый пожилой мужчина и женщина средних лет с печатью усталости на осунувшемся лице. Едва поезд тронулся, дедушка сразу же озаботился чаем и принялся знакомиться.
Мне было жаль расстраивать общительного попутчика, но следующим номером в списке после поездов были дорожные разговоры, поэтому я вежливо дал понять, что не настроен на долгие беседы за стаканом чая.
Дедушка вздохнул и умолк, прихлебывая чай, а в глазах у женщины мелькнула благодарность. Видимо я не одинок в своей нелюбви к общению с незнакомыми людьми в транспорте.
Время шло, за окном проплывали какие-то потрепанные лесные массивы, а солнце упрямо клонилось к закату. Поезд мерно покачивался, и я, забыв свои страхи, задремал, прислонившись лбом к окну.
Видимо сказался стресс от близкого знакомства с предметом моих страхов, пусть оказавшимся вовсе не таким ужасным, как мне представлялось, но мне приснился кошмар. Я помню его и по сей день: он был последовательным и логичным, что бывает со снами очень и очень редко.
Спящие люди.
Что-то проникло в поезд.
Ни доброе, ни злое, просто очень голодное.
Вот оно в последнем вагоне.
Выключается свет.
Ни крика, ни вздоха.
Тишина.
Не спеша оно переходит в следующий, оставляя позади мертвую темноту и безмолвие.
Снова гаснет свет.
Я проснулся как от удара. Поначалу я не понял, что меня разбудило. Казалось, ничего необычного нет в этой спокойной тишине.
Нет. Не спокойной. Мертвой.
Поезд мерно покачивался на ходу, а я не слышал стука колес. Не храпел дедушка на соседней полке, не ходила проводница. Не горели лампы.
Я замер, уставившись в пол невидящим взглядом. Даже если бы я и захотел пошевелиться, то не смог бы. Страх надежно сковал меня своими стальными цепями. Не дернуться.
Где-то раздалось негромкое постукивание. Единственный звук, нарушающий абсолютную тишину. Будто кто-то быстро пробегал ловкими пальцами снаружи по обшивке вагона. Иногда постукивание становилось громче, перерастая в глухие удары.
У меня мелькнула неприятная мыслишка, что должно быть кто-то проверяет вагон на прочность, выискивает слабые места. И кто знает, что будет, если найдет.
Какое-то движение снаружи привлекло мое внимание. Я бросил взгляд в окно и едва не потерял сознание от увиденного.
Не было никакого лесного массива. Не было вообще ничего привычного. Поезд мчался сквозь туман, ложащийся рельсами под колеса. Трещины рассекали высокое пурпурное небо, сочащееся ядовито-зелеными каплями дождя. Тысячелетние деревья тянулись к нему своими высохшими ветвями, словно силясь коснуться багровых туч. Изломанный горизонт улыбался мне зубьями скал.
Я едва сдержал вскрик восхищения. Пейзаж был настолько же прекрасен, насколько и чужд, чужд всему, что жило под голубым небом. Но чертовски величественен.
Страх вернулся, когда я увидел их. Странные существа, будто сотканные из завитков тумана скользили наравне с поездом. Они то растворялись в дымке, то снова появлялись в другом месте.
Десятки странных существ с лицами, сотканными из узоров тумана и острыми, острыми иглами зубов, смотрели на меня голодными взглядами невидимых глаз.
Не знаю почему, но мне захотелось открыть окно, впустить их внутрь, позволить им войти. Я встряхнул головой, прогоняя навязчивое желание, а когда вновь взглянул в окно, увидел там обычный лес, линии электропередач и проносящиеся мимо столбы. Храп дедушки с соседней полки привычной мелодией вплетался в мерный перестук колес.
Потянуло холодным ветерком.
Кто открыл окно? Я обернулся.
Последним, что я увидел, было искаженное ликованием лицо, сотканное из тумана и два ряда острых, так похожих на иглы, зубов.

Я проснулся утром совершенно не выспавшийся. На соседней полке пожилой мужчина уже вовсю приставал с расспросами к неохотно отвечающей усталой женщине. До отвращения обыденно.
На конечной остановке не досчитались пассажира. Сошел на одной из станций, оставив вещи в вагоне. У приоткрытого окна - книга и недопитый стакан чая. Они умеют быть убедительными.

Честно говоря, я ненавижу поезда.
Но то, что я увидел в ту ночь... Я никогда не смогу этого забыть. Прекрасный, сюрреалистичный, манящий мир, как прореха в обыденности.
Теперь я часто езжу ночными поездами, мечтая однажды вновь увидеть это пурпурное небо, исперещенное трещинами. Хоть одним глазком снова взглянуть на все великолепие невозможного.
Я называю это синдромом путешественника. Пусть моя теория ненаучна, бездоказательна и трещит по швам от любой критики, но она единственная.
Я думаю, что отправляясь в путешествие, человек словно оставляет свой привычный мирок, становится уязвивым перед невозможным. И, вероятно, один раз из десятков тысяч, когда в одном месте соберется достаточно таких уязвимых, путешествие затягивает их в нездешние места. В другой мир.
Тогда как для всех дорога идет своим чередом, для уязвимых она растягивается в играющее красками приключение. Кто-то остается, кто-то продолжает свой путь, кто-то и вовсе не замечает необычного, поглощенный рутиной. Я же просто хочу еще раз пережить приключение.Меня не пугают туманные создания, населяющие тот мир, ведь я ни за что не открою им окно. Пускай они и умеют быть убедительными, но я не поддамся на уговоры. Не поддамся...

Окно

Наверное каждый знает, как сложно пройти мимо открытой двери или окна и не заглянуть внутрь. Абсолютно рефлекторно, пусть даже не желая вторгаться в чью-то жизнь, мы поворачиваем голову, удовлетворяя мимолетное подсознательное любопытство.
Наверное каждый знает старую поговорку о том, что есть двери, которые лучше не открывать. Я бы немного переиначил ее на свой лад и сказал бы - есть окна, в которые лучше не заглядывать.

Был поздний летний вечер. Я возвращался домой в приподнятом расположении духа, насвистывая себе под нос какую-то незатейливую мелодию.
Путь мой пролегал мимо старенькой, потрепанной пятиэтажки. Повальная эпидемия, превращающая первые этажи домов в никому не нужные магазинчики чудом миновала этот памятник архитектуры, и стены не были опошлены вывесками с банальными названиями и дешевой рекламой.
Зато каждое окно щерилось прутьями решеток - простой намек на уровень благополучия района. Мда... местечко тут действительно неспокойное, так что я прекрасно понимал радеющих о своей безопасности людей.
Подоконники находились как раз на уровне моих глаз, и я, при желании, мог насладиться видом плотно задернутых штор. Все верно, здесь лучше не привлекать лишнего внимания.
Я не спеша миновал окна одно за другим и уже приближался к углу дома, когда очередное из них встретило мой случайно брошенный взгляд не новым оригинальным геометрическим узором на ткани штор, а чем-то новым.
Из-за грязных стекол на меня смотрел труп. Определенно, то, что было за окном не могло быть живым человеком. Может быть когда-то, но точно не сейчас. Мутные, подернутые водянистой пленкой глаза. Распухший вывалившийся язык. Темная кожа, напоминающая пергамент.
Дьявол кроется в мелочах. Тусклая лампочка под потолком. Облезлые обои. Труп, скалящийся в окно. Я не успел подумать о том, кому могло прийти в голову сажать покойника на стул напротив окна на первом этаже, как мертвец дернул щекой.
Это была не просто посмертная судорога. Да и какие могут быть судороги на такой стадии разложения. Нет, труп раз за разом дергал щекой, искривляя то, что осталось от лица в подобии гротескной ухмылки.
Когда существо за окном с видимым трудом подняло руку, указывая покрытым язвами пальцем на меня и захохотало мерзким, булькающим смехом, мое оцепенение прошло. Я побежал так, как не бегал никогда в жизни, успев заметить боковым зрением, как, продолжая хохотать, выплевывая гной вперемешку с какой-то болотной жижей, труп пытается встать со стула.
Добежав до дома, я захлопнул за собой дверь, закрыл ее на все замки и только тогда смог почувствовать себя в безопасности. Спать после всего пережитого я все равно бы не смог и поэтому ночь я провел в компании старых комедий и бутылки пива.
На следующий день все произошедшее не то чтобы показалось мне страшным сном, но я начал искать какие-то рациональные объяснения увиденному. Как известно, у страха глаза велики: может быть это был просто безумный больной человек, за которым ухаживали родственники, а мое воображение дорисовало ему увечья несовместимые с жизнью и превратило в монстра.
Слабое утешение, но, тем не менее, я, окончательно уверенный в том, что значительная часть вчерашнего происшествия мне попросту привиделась, вечером спокойно лежал в собственной постели, готовясь мирно отойти ко сну, когда вдруг почувствовал дуновение ветерка, принесшего почему-то вместо запаха бензина, запахи сырой земли и пыли.
Впрочем, я не придал этому особого значения. Как я уже говорил, стояло жаркое лето, поэтому все окна в моей квартире были открыты нараспашку, благо я жил на восьмом этаже новенькой девятиэтажки.
Я щелкнул выключателем торшера и закрыл глаза. На следующий день нужно было рано вставать, поэтому я дорожил каждой минутой сна.
Бульк!
Звук, донесшийся из-под моей кровати, заставил меня жалобно вскрикнуть и забиться под одеяло, как в детстве.
Бульк!
Откуда-то снизу раздался тихий булькающий смех.
Бульк!
Под кроватью кто-то зашуршал, завозился.
Бульк!
Я потерял сознание.

Утром я очнулся с больной головой, опоздав везде, где только возможно. Меня охватила странная апатия - мне было абсолютно все равно.
Мне было абсолютно все равно, откуда взялась лужа непонятной болотной жижи у меня под кроватью.
Мне было абсолютно все равно, почему все мое тело чешется и медленно покрывается гноящимися язвочками.
Мне было абсолютно все равно...
Я усмехнулся таким непривычным булькающим смехом, взял стул и уселся напротив двери.
Может быть соседи заглянут ко мне за солью?

Грязная работенка

Как же я не люблю съемные квартиры. Каждый раз так и ждешь, что иная преподнесет очередной сюрприз. В одной с потолка что-то капает, в другой соседи маньяки и алкоголики, в третьей и вовсе сказать стыдно...
Так о чем бишь я. По долгу службы съемные квартиры мне приходится если не любить, то по крайней мере терпеть: мотаюсь из города в город. В каждой из таких хорошо если месяц-другой поживу, а то и вовсе через пару недель приходится вещи паковать.
В каких клоповниках я только не жил - спасибо начальнику-жлобу, выделяющему деньги с таким скрипом и воем, будто ему приходится отбирать последнюю пенсию у любимой бабули. Однако запомнился мне больше всего один единственный экземпляр. Нехорошо, признаюсь, запомнился. Не то, чтобы халупа совсем, но, как оказалось, есть кое-что похуже тараканов, ровным строем марширующих по газовой плите.
Вполне себе сносная квартирка-однушка была: в меру пыльные полы, в меру засиженные мухами окна. Добротный середнячок, в общем и целом, что не могло меня не порадовать. Особенно хорошо мое новое пристанище смотрелось на фоне предыдущего, где однажды, во время заслуженного сна, ко мне в постель забралась огромная мышь и, запутавшись в одеяле, принялась громогласно пищать, чем едва не довела меня до инфаркта.
Пожелав про себя остаться здесь подольше, чтобы как можно позже увидеть очередной сюрприз от судьбы и начальства, я неспешно распаковал сумку с инструментами и плюхнулся в постель в надежде отдохнуть после долгой дороги, а ближе к ночи приступить к работе. Впрочем, поспать мне не дали.
Едва смежив веки, я услышал, как на кухне громко скрипнула половица. Ах дощатый пол, куда кафелю до тебя - сразу слышно, когда в квартиру забрался кто-то посторонний.
Чертыхнувшись, я скатился с кровати и осторожно выглянул из комнаты. Моему взгляду предстал тесный коридорчик с антресолью, наверняка заваленной всяким хламом, и распахнутая дверь на кухню. Обозреть все помещение целиком мешал бок холодильника “Смоленск”, так неудобно стоящего прямо около двери.
Тяжело вздохнув, я решил вообразить себя каратистом, и в один прыжок ворвался на кухню, издав вопль, отдаленно напоминавший боевые выкрики китайских мастеров.
Ни-ко-го. Мой экспромт не нашел своих зрителей: получилось, что я изображал Брюса Ли для потрепанной газовой плиты, холодильника, мойки и пары ободранных шкафчиков. Задумчиво похлопав дверцами, я насладился видом банки с явно непригодной в пищу гречневой крупой и нескольких коробочек с содержимым непонятного назначения, а затем пожал плечами и отправился спать.
Толком отдохнуть мне так и не удалось. Возможно во всем виноваты нервы и долгая поездка, но до самого пробуждения меня мучили кошмары. Очень странные, нужно признать, кошмары. Реалистичные.
Вот лежу я, разметавшись по кровати, храплю, а в это время что-то выползает из антресоли в коридоре. Что-то темное, мерзкое до тошноты. Что-то такое, отчего все волосы на теле встают дыбом, и хочется бежать и одновременно замереть на месте.
Что-то медленно сползает по стене: во сне его очертания размыты, и я могу разглядеть только белесое пятно, распластавшееся по ободранным обоям. Кажется, в мареве, окружающем это нечто, на секунду мелькают полные злобы глаза с болотно-зелеными радужками, а потом существо подползает к кровати, где сплю безмятежным сном младенца я.
Что-то замирает, словно разглядывая меня, а потом быстрым движением заползает под кровать. Сквозь сон я слышу, как хлопает дверца антресоли и просыпаюсь.
Я несколько минут полежал в постели, сонно и хмуро уставясь в потолок и приходя в себя после таких милых сновидений, а потом, тяжело вздохнув, встал и пошел делать себе кофе. Уже начинало смеркаться, а значит близилось время работать. Заглянуть под кровать или в антресоль мне даже в голову не пришло.
Следующая неделя прошла в привычной суете. Я понемногу готовился к завершению работы в этом городе, и, как бы мне ни нравилась эта милая, несмотря на посещающие меня время от времени кошмары, квартирка, наступало время заканчивать дела и съезжать.
К последней ночи работы я подготовился так тщательно, как только было возможно - все инструменты были начищены до блеска и ждали, когда же я смогу пустить их в ход, а сам я, собранный и серьезный, как никогда, делал все, чтобы без лишнего шума взять работу на дом.
Около двух часов пополуночи, я удовлетворенно стоял у широкого стола, на котором без сознания лежали девушка, юноша и старик - обычный набор. На стойке, справа от меня, аккуратным рядочком расположились скальпели, ножи, небольшая пила и два сосуда с кислотой: все, что необходимо мне для работы. Еще какие-нибудь жалкие пара часов - и я закончу свою работу в этом городе и смогу отправиться дальше, в новый город, в новую квартиру, предварительно отправив начальнику курьера с небольшим чемоданчиком, а о моем присутствии здесь будут напоминать только обожженные стенки ванны да, возможно, засорившийся сток.
Мои подопечные тем временем начали один за другим приходить в себя и, кажется, были весьма недовольны своим положением. Я усмехнулся. Эластичные веревки - одно из лучших изобретений человечества... после ножей и горячего кофе, конечно. Я натянул перчатки и принялся за работу.
Постепенно отделения в чемоданчике заполнялись необходимым содержимым, и мне осталось разобраться с девушкой, по негласному обычаю оставленной напоследок, когда я заметил, что ее полные ужаса глаза устремлены не на вашего покорного слугу, а куда-то мне за спину.
Волосы на моем загривке встали дыбом, и я вдруг почувствовал себя так, словно это я сейчас лежу на столе, под скальпелем. Нехорошо, в общем-то я себя почувствовал. Неприятно. Очень неприятно чувствовать себя едой, знаете ли. За моей спиной хлопнула дверца антресоли.
Медленно, как во сне, я обернулся, сжимая в руке скальпель. По стене в коридоре медленно сползало Оно, прижимаясь к обоям, и щерясь на меня желтыми, но кажется очень острыми зубами.  
Я вдруг ясно осознал, что мне с ним не справиться. Скальпели, пилы и даже спрятанный на дне сумки пистолет казались детскими игрушками, не способными даже поцарапать это существо, живущее в пыльной антресоли самой обычной хрущевки. Мда... Зло банально.
Существо медленно приближалось, издавая тихий стрекот, так похожий на пение одинокой цикады, и не сводя с меня своих болотных глаз. Его паучьи движения завораживали, заставляли почувствовать себя мышкой, смотрящей в глаза удаву. Вот только я не был мышкой.
Отбросив неудобный скальпель, я схватил тесак и одним быстрым движением освободил девушку, которая тут же попыталась рвануться прочь. Неудачно, конечно - уйти я ей не дал. Накинув удавку ей на шею, я двумя резкими ударами отсек необходимые части, заставив бедняжку выгнуться дугой, будто в судороге, и завыть от боли.
Стрекот раздался совсем рядом. Оно было уже на расстоянии вытянутой руки, когда я, ухмыльнувшись, взглянул в его холодные глаза и толкнул девушку к этой мерзости.
Чтобы не упасть, она инстинктивно сделала несколько шагов и оказалась прямо в лапах у этого... существа, радостно застрекотавшего, как целый луг обезумевших кузнечиков. Увидев и так слишком много, я отвернулся, едва удержав в себе сытный обед.
Вопль за моей спиной быстро сменился бульканьем и страшным хрустом, а я, схватив сумку с инструментами и чемоданчик, поспешил ретироваться из этого безумного места. Грязно сработано, но главное - результат.
Уже захлопывая за собой входную дверь, я услышал тихий стук закрывающейся дверцы на антресоль.

Ты не забыта

Прости, родная, намедни я погиб.
Лежу
изломанной игрушкой
среди гранитных глыб.
Дышу
разорванными легкими,
пою ракушкам.
Ты извини, прийти не смог.
Жасмин в цвету
зачах, дыханье затаив,
уставившись холодным взором...
В синеву.
Лицом в воде,
среди плакучих ив.
Не бойся, милая, я буду рядом.
Спою
тебе на ушко в полуночной тишине
свои баллады.
Перекрою
все письма и мечты
в небесной белизне.
Ты знаешь, милая, я умер навсегда.
Истлел,
зарос травой. И плесенью покрыта
моя беда.
Но не у дел
Мой меч и грозы. Лишь только ты,
Любовь моя, ты не забыта.

До встречи

Привет чистый лист бумаги. Идиотское начало для истории, но в моей больной голове почти не осталось мыслей. Все они сдались под напором бессонницы и, собрав вещи, ушли не попрощавшись.
Отлично. Теперь, когда лист уже опошлен первыми словами, можно переходить к сути. Это не крик души, не просьба о помощи, не розыгрыш и, как бы сильно я этого ни желал, не плод моего воображения.
Я не буду описывать историю своей жизни, не будет и никакой предыстории. Хотя бы потому что ее просто нет. Неприятности, в большинстве своем, случаются внезапно и не считают нужным уведомлять о своем приближении.
Пожалуй из важных фактов следует упомянуть лишь то, что я живу один и много курю. Наслаждаюсь раковыми палочками я обычно на балконе, откуда с высоты своего седьмого этажа, наблюдаю за скучной вереницей проезжающих мимо машин.
В злополучный вечер, положивший начало моему кошмару, я, как всегда засиделся допоздна и вышел покурить. То была обычная августовская ночь, полная запахов горячего асфальта, бензина и прочих ароматов большого города.
Я не спеша затягивался сигаретой и провожал скучающим взглядом редких припозднившихся автомобилистов, спешащих по своим делам, когда заметил одинокую фигуру, медленно бредущую по другой стороне улицы.
Скорее всего я бы не обратил на прохожего внимания, если бы не одна странность в маршруте его движения. Человек шел не по прямой, а какими-то ломаными зиг-загами, но от обычного пьяницы, которому сложно держаться намеченного курса, его отличала некоторая закономерность. Субъект старательно обходил освещенные участки тротуара, стараясь держаться в тени, а когда мимо проезжал очередной автомобиль - и вовсе резко сворачивал в сторону.
У меня достаточно хорошее зрение, чтобы я мог разглядеть в зыбкой летней темноте его дерганые, быстрые движения, пробуждающие единственную ассоциацию - со сломанным манекеном, или куклой, которую дергают за веревочки.
Я настолько увлекся странным прохожим, что не заметил, как сигарета истлела, и предательский огонек добрался до фильтра, опалив мои пальцы. Вскрикнув, я поспешил затушить окурок, а когда поднял глаза, замер в замешательстве.
Человек остановился. Он стоял на той стороне улицы, почти напротив меня, слегка приподняв и склонив голову набок, будто присматриваясь, или... или прислушиваясь. Это не напугало меня, а скорее озадачило, ведь даже с учетом тихой летней ночи, услышать мой вскрик с такого расстояния было весьма затруднительно, а точнее - просто невозможно.
То, что произошло дальше не укладывается, да и вряд ли когда-нибудь уложится в моем мозгу. Человек по-кошачьи подобрался и прыгнул. Оттолкнувшись ставшими вдруг очень длинными ногами от земли, он бесшумно бросился в одном длинном прыжке в мою сторону.
Все произошло в долю секунды. Это невозможно, но в своем безумном броске это... существо, преодолело расстояние, отделяющее его от моего дома. Когда я услышал, как что-то снаружи ударилось о стену несколькими этажами ниже, оцепенение прошло и я понял - надо бежать. Пусть в хлипкую безопасность квартиры, но бежать с проклятого балкона.
Я развернулся и бросился внутрь, слыша, как за моей спиной что-то быстро взбирается по отвесной стене, с мерзким звуком царапая кирпич.
И конечно я споткнулся. Просто не мог не споткнуться о проклятый порожек. Единственным плюсом моего положения было то, что падая, я ввалился в квартиру и смог, перевернувшись на спину, ногой захлопнуть балконную дверь, увидев напоследок, как длинные, очень длинные костлявые пальцы хватаются за край моего балкона.
По моему лицу текли слезы ужаса, сердце колотилось в грудной клетке как бешеное, но каким-то непостижимым образом я успел подняться и повернуть ручку двери прежде, чем оно подтянулось и с тихим стуком перекинуло свое тело на балкон.
Я отполз как можно дальше от окна и забился в угол, обхватив колени руками и дрожа. Ночь, испуганный человек, чувствующий себя загнанной в угол мышью, и что-то за дверью.
Не помню сколько времени я так просидел, возможно около получаса, но с балкона не раздавалось ни звука. Существо ушло, или... или затаилось. Проверять это мне решительно не хотелось, да и мое бьющееся в ужасе сознание не было готово ни к каким решительным действиям. Поэтому я просто сидел в углу, тихо мычал какую-то детскую песенку и раскачивался из стороны в сторону.
Впрочем, мирно просидеть так до утра мне не удалось: лампочка над головой ярко вспыхнула и погасла, оставив меня в полной темноте наедине с моим ужасом. Тук-тук-тук. Мне не стыдно об этом говорить, но тогда я обмочился.
Я сидел в темноте, в луже собственной мочи и слышал, как что-то стучит в мою балконную дверь. Тук-тук-тук. Негромко, размеренно, будто просто желая обозначить для меня свое присутствие. Спустя несколько секунд стук раздавался уже и во входную дверь. Такой же тихий, настойчивый, размеренный. Тук-тук-тук. Теперь и в каждое окно.
Сколько же окон в моей квартире... А стекло такое ненадежное, его так просто разбить. Так просто, даже для человека, что уж говорить о твари, способной забраться по отвесной стене.
Осознание того, что мой дом совсем не крепость, полностью добило меня. Уже теряя сознание, я услышал, как что-то осторожно ступает в соседней комнате, и провалился в забытье.
Я очнулся на рассвете, лежа в позе эмбриона в углу комнаты, там же, где и упал в обморок. Все двери и окна в квартире были открыты настежь, и теплый летний ветерок приятно касался моей кожи. Как сомнамбула я прошелся и закрыл каждую дверь, каждое окно, а потом сел на пол и заплакал от нахлынувшего на меня ощущения безысходности.
Это не были слезы облегчения, или радости от пережитой ночи. Это были слезы человека, оплакивающего свою прошлую жизнь. Я знал, что больше не буду жить так, как жил раньше. Я знал, что оно вернется. Я знал, потому что прежде чем потерять сознание я услышал как его голос проскрипел у меня над ухом: “До встречи”.
И он вернулся. Сейчас февраль, и за эти пять месяцев я превратился в вечно испуганного старика. Не так давно на смену страху пришла всепоглощающая апатия. Я уже не боюсь его, а жажду финала, каким бы он ни был.
Конечно, я пробовал бежать. Но как бы я пытался спасаться от одиночества и темноты - это не помогало. Он всегда следовал за мной. Изломанным силуэтом на границе света и тени, тихим стуком в дверь, размытым отражением в зеркалах.
Простая грязная истина любой жизни - в итоге человек все равно остается один. Один на один с собой и один на один со своим страхом. Каждую ночь, перед рассветом, прежде чем кануть в небытие он шептал мне на ухо своим скрипучим, точно несмазанные шестерни, голосом: “До встречи”.
Но я знаю, финал близок. И, судя по всему, я этот финал не переживу. Ведь вчера, прежде чем уйти, он, вместо ставшей обычной фразы тихо шепнул мне: “Прощай”.

Ad astra

Что-то произошло с этим миром. Что-то не так. Словно все, что я когда-либо знал перевернул с ног на голову веселый художник-сюрреалист, заново нарисовав привычные вещи.
Этот свет слишком яркий, слишком слепит глаза тусклое солнце - лампочка в сорок ватт. Не осталось прямых линий, прямых углов. Может быть я просто пьян, или принял какой-то наркотик? Да, это бы все объясняло.
Это бы объяснило, почему стены вьются плющом, обвивая ставший вдруг твердым как сталь воздух. Почему осколки облаков режут небо, которое пепельными лоскутами падает на бурлящую, как кипящее масло, землю.
Где все? Неужели не осталось никого живого? Почему я один ступаю по жалящему мои ноги асфальту, вспучившемуся изломанными волнами, по которым то и дело проходит рябь, как бывает, когда легкий ветерок трогает спокойную водную гладь.
Так хочется пить... Я бы сейчас смог выпить море, если бы в песчаных берегах по прежнему билась вода, а не пышущая лютым морозом отвратительная масса каких-то спутанных щупалец.
И ни души. Только соляными столбами стоят скульптуры на улицах. Десятки скульптур смотрят слепыми глазами куда-то на восток. Хрупкие, словно сделанные из песка, они рассыпаются от малейшего прикосновения, разлетаясь маслянистыми хлопьями, которые тут же останавливаются, зависают в воздухе. В металле, бывшем раньше воздухом.
Я знаю, это не скульптуры. Но я не могу называть их людьми, слишком уж они мертвые: изначально, безнадежно, неотвратимо и издревле. Как давно это происходит? Когда впервые из-под крана вместо воды полился песок, и ветер принес ошметки неба?
Кажется, будто какой-то большой ребенок поиграл со свойствами веществ, перемешав их, как кубики в коробке с игрушками. Абсолютный, идеальный хаос выглядел бы именно так, если бы у хаоса, конечно, мог бы быть абсолют.
Ступаю по жидкой земле, иду сквозь металл, сквозь бьющиеся в агонии куски камня и обломки чьих-то воспоминаний. Живое стало мертвым в этом новом, переродившемся мире.
Что если после очередного скачка эволюции изменилась сама суть мироздания. Что если за пиком прогресса, за вершиной развития не оказалось ничего, кроме изначального, первозданного хаоса. Рядом со мной падает, с мерзким чпокающим звуком ударившись о землю, обломок облака, будто подтверждая мои мысли.
Переставляю ноги, скрипя сухожилиями арматуры, шелестя костьми бетонных блоков, грохоча мышцами стальных листов, и слышу, как где-то внутри, урча и взревывая, выпуская клубы черного дыма, вязнущего в ртути моей души, заводится мое новое сердце.
Мертвое стало живым в этом новом, переродившемся мире.

И да поможет нам бог

Друг мой, будь сильным и смелым,
Иди, не жалея ног,
Встречая мечи и стрелы.
И да поможет нам бог.
Сжимая в ладонях стертых
Иззубренный свой клинок,
Забудь о холодных фьордах
И да поможет нам бог.
Здесь древние воины искали
Земли, где нет тревог:
В туманные канули дали.
И да поможет им бог.
Пусть шелеста волн не слышно
И дом наш родной далек.
У тех ничего не вышло,
А нам - да поможет бог.

Он

Он к нам приходит из давящей темноты,
Осенним ливнем за окном стеная,
И рваным сумраком больных воспоминаний
К ногам кладет увядшие цветы.
Подушкой каменной в прогнившем изголовье
На ушко шепчет сказки и поэмы.
Как призрак в лету канувшей богемы
Нас пичкает испачканной любовью.
Он поправляет травяное одеяло
Над нашею забытою могилой,
Он самый обходительный и милый,
Когда вонзает в нас стальное жало.
И сладострастно выгнутою бровью
Поводит в безобразном исступленьи,
Захлебываясь болью и томленьем,
Он пьет за наше вечное здоровье.

Не сегодня

Тишина... Тишина вкручивается раскаленным винтом в уши, заставляя мозг кричать, вопить, биться в агонии и молить о звуке. О любом звуке, будь то звон капель, шорох, писк крыс... что угодно.
Абсолютная, наичернейшая темнота чернильным пятном заливает глаза. Хочется молиться, выть, царапать невидящие зрачки в надежде уловить хоть искорку, хоть лучик света... хоть малейшее движение.
Нельзя. Нельзя шевелиться, нельзя издать ни звука. Да я и не смог бы, даже если б захотел. Мой язык давным давно сгнил в какой-то выгребной яме, обглоданный червями и засиженный мухами.
Скоро наступит ночь. Откуда я знаю? Хороший вопрос. Как я, глухой, незрячий, не способный улавливать запахи и ощущать прикосновения обрубок, бывший когда-то человеком, знаю, что вот-вот алое солнце закатится за горизонт, уступая место ночной прохладе?
Все очень просто. Когда наступает ночь Они просыпаются. Они просыпаются, и я, хоть и не могу слышать, но слышу Их жадное шипение. Их нетерпеливый шепот: “Выпусти. Выпусти нас. Сегодня. Выпусти нас всех.”. Но я не выпущу.
Только один из Них сегодня выйдет за пределы... не знаю чего. За пределы “здесь”, где бы оно ни находилось. В небесах, или под землей, или где-то вне. Только один из Них - таковы правила, которые я, не знаю кому, но должен соблюдать.
Когда Они просыпаются, я начинаю осознавать все прелести своего положения. Да, может быть я слаб, но Господи, если ты есть, я бы не хотел увидеть, услышать, а, тем паче, ощутить Их. Наверное именно поэтому я все еще здесь.
Теперь время выбрать, кто из Них на сегодняшнюю ночь получит свободу. Может быть эта человекоподобная тварь с длинными, паучьими ногами и острейшими жвалами? Или полуразложившийся кусок мяса с желтыми пеньками гнилых зубов за покрытыми волдырями губами? А может вот этот безобидный с виду дымок, клубящийся пепельным туманом?
Да, я знаю как выглядит каждый. Даже те из Них, что не имеют обличия, не уйдут от моих незрячих глаз. Я, как надзиратель в тюрьме, из которой нет выхода, знаю всех своих подопечных.
И каждую ночь, каждую ночь я должен выбирать, кто из моих деток устроит себе пир. Я не боюсь. Я знаю, что наутро мой подопечный вернется. Возможно у него при себе будет сувенир, будь то чья-то обглоданная до костей рука, комок внутренностей или бережно спеленутый в тугой кокон предсмертный ужас. Но он вернется, ибо таковы правила.
Я, как незрячая Фемида, вершу свое собственное правосудие. Вместо весов мои пальцы сжимают череп, но это тоже своего рода символ. Саркастически скалящийся символ моей власти.
Иногда Они, будто надеясь задобрить, приносят мне небольшие подарки. Чаще всего это ошметки чьего-то страха, но я пью его, как доброе старое вино, наслаждаясь разнообразными букетами: от приторно-сладкого, пьянящего возбуждающей апатией, до карамельно-стального, предсмертного.
И, знаете, это как наркотик. С каждым разом, с каждым новым вкусом мне хочется попробовать еще, больше. Они все разные, совсем как люди: страх мальчишки-полуночника, засидевшегося за компьютером и увидевшего, как один из моих деток выходит из шкафа разительно отличается от страха подвыпившего гуляки, разорванного на куски другим моим подопечным. В этом есть своя изощренная, извращенная эстетика, свой шарм и прелесть. Это прекрасно.
В последнее время мою голову все чаще стали посещать неправильные, крамольные мысли. Я, страж, хранящий эту... темницу, думаю о том, чтобы однажды ночью выпустить не одного, а сразу всех своих подопечных, устроить зажравшемуся человечеству страшное, ужасающее своим размахом подобие Варфоломеевской ночи. Я, закон и правило, порядок и последовательность, думаю о том, чтобы нарушить непреложный догмат, саму свою суть и природу.
Я представляю, как буду упиваться этим вселенским ужасом, купаться в нем, ныряя в бурлящие кровавые потоки хаоса и паники, представляю... и только. Что-то удерживает меня. Словно противный тоненький голосок в моей голове убеждает, умоляет не делать того, чего делать нельзя. Он увещевает, приводит железные доводы и аргументы.
И я верю ему. Верю, что ночь, когда все Они выйдут на свободу, станет последней ночью. Моей, Их, человечества. Желание получить много и сразу жжет каленым железом, но оно несравнимо слабее жажды получать хоть что-то, но вечность. Это удерживает меня. Пока что.
Но однажды... я знаю, однажды Их шепот станет невыносимым и я паду, проиграю этому желанию. Извращенный, искалеченный божок, или демон, или что я есть, станет причиной конца. Абсолютного, окончательного конца, как бы пафосно и напыщенно это ни звучало.
“Выпусти. Выпусти нас. Выпусти нас всех!”
Но не сегодня.

Пока живут тараканы в твоем мозгу...

Пока живут тараканы в твоем мозгу
Отбрось все печали свои и тоску:
Живи, пока молодой.
Пока твоя кровь что огонь горяча
И если рубишь - руби с плеча:
Люби, пока молодой.
Пока твоя старость - только мираж
И голову кроет лихой кураж:
Умри, пока молодой.

Простите меня

Сколько всего чудесного таят в себе детские воспоминания. Что-то забытое, или почти забытое. Первая радость, первые слезы, первая боль. Многое из того, что мы хотели бы помнить вечно кануло в лету, а что-то, что мы старательно стерли из памяти вдруг всплывает в самый неподходящий момент.
Так случилось и со мной, когда я листал старый семейный альбом, годами без дела пылящийся на полке и высвобожденный из-под стопки журналов непогожим вечером, чтобы скоротать время за необычным для меня занятием, предавшись воспоминаниям.
Всего одна ничего не значащая фотография, где малолетний я улыбаюсь в объектив беззубым ртом, пробудила яркие воспоминания, хлынувшие на меня как цунами. Однако в отличие от предыдущих, это были не радужные воспоминания о беззаботном детстве, а что-то тревожное.
Скорее всего я утомил случайного читателя лирикой и живописанием моих ощущений, поэтому лучше перейду сразу к делу.
Фотография напомнила мне один странный случай из детства. Мне было тогда лет пять или шесть, тот самый возраст, когда человек уже осознает себя, но воспоминания о событиях тех лет так легко уходят в никуда.
Не помню было ли тогда лето, или может зима. Не важно. Но проснувшись в тот день утром, я заметил нечто необычное. На окне в моей комнате красовался отпечаток ладони. Обычный отпечаток, будто кто-то тронул измазанной в чем-то жирном пятерней оконное стекло.
Находка заинтересовала меня и я, как любой любознательный малыш захотел ее исследовать. Подставив стул, я залез на подоконник и потрогал отпечаток. По всему выходило, как мне подсказывает память, что след был оставлен кем-то, кто находился снаружи.
Приложив свою ладошку к стеклу я пришел к выводу, что обладатель ладони, оставившей отпечаток, был примерно моего возраста, или может немного старше. То есть ребенок. Тогда это не показалось мне странным, или тем более, пугающим, и я побежал играть в другую комнату. Теперь же, вспоминая это, я чувствую, как по моей спине пробегают вереницы холодных мурашек, а волосы на руках встают дыбом.
Несколько дней назад я даже сходил проведать престарелых родителей, живущих в той квартире. Дело в том, что она находится на седьмом этаже. Кроме того в ней нет балкона, а подоконники с внешней стороны здания представляют собой очень хлипкую конструкцию в виде листа жести, кое-как прибитого к раме.
Водосточная труба, даже если бы нашелся кто-то достаточно безумный, чтобы забраться на седьмой этаж по этой ржавой развалине, находилась достаточно далеко от моего окна, чтобы исключить эту возможность.
На этом поток воспоминаний не обрывается, а идет новым витком. Я и не помнил, что в детстве ходил во сне. Как раз после моей необычной находки. Ночью я вставал с кровати и шел в угол комнаты, как можно дальше от окна, где сворачивался на полу калачиком и спал до утра. Это продолжалось неделю или две, а потом прекратилось также внезапно как и началось.
Читатель, не думай, что я трачу твое время только ради того, чтобы рассказать необычный случай из своего детства, который мог оказаться лишь игрой детского живого воображения. Дело в том, что несколько дней назад, я нашел такой же отпечаток на окне своей квартиры. Или не совсем такой... Пачкая стекло жирным следом на моем окне красовался отпечаток ладони явно взрослого человека.
Именно он пробудил новые воспоминания и именно он заставил меня записать мою историю.
Я вспомнил, как однажды ночью, находясь в полусне, встал с кровати и что-то сделал. Потом открыл окно своей комнаты и дотронулся до стекла с внешней стороны, после чего закрыл окно и спокойно лег обратно в постель.
Затем были какие-то коридоры, яркий, режущий глаза свет ламп, чьи-то громкие раздраженные голоса.
Глядя на отпечаток своей ладони на стекле я вспоминал. Вспоминал, захлебываясь своими воспоминаниями, как утопающий.
Я что-то сделал перед тем, как оставил на окне этот жирный след. Что-то очень, очень плохое. Что-то такое, что потом привело меня в психиатрическую лечебницу, заставив провести там все детство и юность.
Я вспомнил... Вспомнил кухонный нож в своих детских ладошках и постель, на которой спали родители. Я вспомнил все, хотя лучше бы эти воспоминания были навечно погребены в глубинах забытья.
Глядя на багровый, цвета запекшейся крови, отпечаток своей ладони на стекле, я вспомнил. Но если мои родители умерли, то несколько дней назад я заходил в квартиру, где теперь живут совсем другие люди, и...
Простите меня. Это то, ради чего я решил записать эту историю.
Простите, они так и не смогли меня вылечить.

Охота

Жарким было лето, лето в Лангедоке.
Выгорало небо в солнечных потоках.
И сверкали звёзды, словно самоцветы.
Лето было звёздным, звёздным было лето.
Пригибались травы под звериным шагом.
Не хватало ветра графским пёстрым стягам.
Ветра не хватало в Жеводанских рощах.
Стали было мало: рвать и резать проще.
В мрачной серой тени не увидеть Зверя.
Не помогут ружья, не поможет Вера.
Вера не поможет, не помогут крики.
В плоть вонзятся когти, острые как пики.
Зверь не знает смерти, как не знает боли.
Яростные очи темноту вспороли.
Темноту вспороли вопли и рыданья,
И из страшной пасти - тихое рычанье.
Лето было алым, лето в Лангедоке.
Утопали звёзды в кровяных потёках.
Тёмные деревья тишиной одеты.
Лето было страшным, страшным было лето.

Пережить ночь

Он всего-лишь хотел согреться.
Мороз сковал улицы города внезапно. Всего за одну ночь грязный асфальт засиял белизной свежевыпавшего снега, а деревья покрылись сверкающим инеем.
Как же мерзнут подушечки лап.
Он свернулся калачиком у толстой трубы, от которой веяло теплом, спрятав нос в пушистом хвосте. Еды он сегодня не нашел, но зато удалось напиться воды из лужицы около канализационного люка, а значит он переживет и эту ночь. Постарается пережить.
Поесть бы чего-нибудь.
Он уже почти провалился в чуткий беспокойный сон, когда резкие голоса разорвали звенящую тишину зимней ночи.
- Смотрите, пацаны, котенок! - Этот визгливый голос ему сразу не понравился. Слишком капризный, слишком наглый. Было понятно, что его обладатель привык получать все, что захочет.
- Хааа... - Протянул другой, хриплый голос.
Должно быть мороз сделал его медлительным, притупил его чувство опасности и лишил желания бороться.
Он бросился прочь. Прочь от спасительного тепла, ставшего вдруг таким опасным, но чьи-то сильные руки грубо схватили его за хвост и подняли над землей.
- Пацаны, а давайте приколемся! - Радостно затараторил обладатель капризного голоса.
У него не было сил даже извернуться, чтобы укусить больно сжимающую его хвост руку. Голод и стужа измотали его, заставив подчиняться судьбе, какой бы она ни была.
Раздался щелчок зажигалки и острая боль пронзила все его тело. Он забился в конвульсиях, но рука мучителя крепко держала его, не давая отстраниться от обжигающего пламени.
- А, з-зараза, я сам обжегся! - капризный выкрикнул эту фразу с совсем недетской злобой, и, размахнувшись, швырнул его на землю.
Он лежал в снегу, чувствуя, как что-то мокрое и горячее течет по носу. Кровь?
Его задние лапы бессильно скребли снег. Он пытался подняться, подняться и убежать... но не мог.
Ах, лучше бы он замерз этой ночью, чем... чем так.
- З-зараза! - одним оставшимся глазом он увидел стремительно приближающуюся подошву ботинка и крепко зажмурился, отчего-то тихо замурлыкав.
Вот, похоже и все. Зря, зря он пришел сюда. Хотя они же всего лишь дети... только дети, как и он сам.
Впрочем, удара не последовало. Вместо этого, он услышал, тихий шлепок и визг капризного.
- Не трррогать, выррродки! - От этого низкого, шипящего голоса стыла кровь в жилах, но он продолжал тихо мурлыкать, бессильно прикрыв глаз.
Вслед за первым раздались и другие крики, полные боли. Они длились и длились, будто кто-то упивался страданиями. А потом все прекратилось.
Он услышал звуки тяжелых шагов, и кто-то присел рядом с ним на корточки. Из последних сил приоткрыв глаз, он увидел нечто огромное, темное, щерящееся клыками.
- И кто после этого монстр? - Рука... нет, когтистая лапа нежно погладила его.
Спаситель аккуратно поднял его и прижал к себе, согревая. Он замурлыкал и лизнул темную, покрытую рубцами лапу.
- Ненавижу... Ненавижу их. - Странно, но это рычание действовало на него успокаивающе. - Надо тебя покормить.
Что-то темное, почти невидимое на фоне зимнего ночного неба, взмыло вверх. Если кто-то достаточно зоркий присмотрелся бы, то увидел, что существо что-то нежно прижимает к себе, будто держа в руках тонкую хрустальную вазу, которая разбивается от одного лишь неловкого прикосновения. А если бы случайный наблюдатель обладал еще и острым слухом, то мог бы услышать тихое кошачье мурлыканье.
Он переживет эту ночь. Обязательно переживет...